Москва встретила Никишиных глухим стуком колёс по брусчатке и гулом толпы у Ильинских ворот. Иван, держа за руку жену Аграфену и прижимая к груди узел с пожитками, впервые увидел Кремль не на лубочной картинке, а вживую. Белокаменные стены и золотые купола соборов казались нерукотворными, но он знал: здесь, среди этих стен, его семья станет либо нищей, либо свободной.

Утром второго дня он нашёл подённую работу на дровяном дворе купца Соколова. Платили три копейки в день — меньше, чем стоил хлеб, зато хозяин не требовал паспорта и не спрашивал о барщине. Иван быстро понял: в городе сила не в руках, а в умении считать и писать. По вечерам он учил азбуку у дьячка из церкви Николы в Хамовниках, а Аграфена шила рубахи для солдатского полка, расквартированного за Москвой-рекой.

К зиме Никишин скопил рубль и арендовал телегу для развоза муки от мельницы на Яузе. Однажды, доставляя заказ в дом графа Разумовского, он встретил дворовую девушку Машу — ту, что торговала квасом у Никитских ворот. Через месяц он оставил семье записку и ушёл в извозчики, мечтая выкупить вольную для всех. Он знал: по указу 1803 года помещик мог отпустить крестьян за выкуп, и цена назначалась по договору, а не по прихоти барина.

К лету 1812-го, когда над Москвой уже висел запах пороха и тревоги, Иван Никишин имел тридцать рублей и подписанное у помещика Прозоровского обязательство о вольной. Но война перечеркнула все планы. Его телегу мобилизовали для перевозки раненых, а семью эвакуировали во Владимир. Перед отъездом Аграфена положила ему в карман медный крест и сказала: «Выживешь — будешь вольным. Не выживешь — так и умрёшь своим человеком».